Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Пользоваться им Амир научился очень быстро, и так же быстро оценил его достоинства – не приходилось долго и нудно водить пером по бумаге, отвлекаясь на выведение всех красивых завитков тхабатского письма, и притом неизбежно теряя нить диалога, буде тот пойдет оживленнее, чем поспевает за сказанным рука.

– Это на самом деле аскалонская магия, – пояснял Кэддир, когда Амир-Алькалеш разломил амулет над листом бумаги. Учитель расхаживал по кабинету, периодически смотря куда-то в окно и продолжая вещать. А тем временем из половинок амулета потекли чернила, и при том вовсе не марая бумагу бесформенными кляксами, но складываясь в слова, написанные словно бы самым прекрасным и понятным почерком, каковой даже читать приятно.

– Какой-то тамошний ларандфорд, аскалонский, стало быть, феодал, шах, если выражаться по-нашему, очень не любил писать руками, хотя и имел очень красивый почерк. Не любил – потому что очень уж ценил свое время, и старался на простую работу рук не тратить его. Он попросил знакомого мага изобрести такую вещь, которая бы записывала за ним всё, при минимальном участии его самого. И вот, что мы видим – маг справился с задачей, хотя и понял все по-своему, как это с магами часто и бывает. А ларандфорду это исполнение идеи весьма понравилось, и пользовался он этой шуткой часто. Наши мудрецы посмотрели, поразмыслили – да и нашли способ изобретение скопировать. Здесь его тоже высоко оценили – ты только посмотри, сколь красивыми и аккуратными выходят документы! И, что главное, для записи не требуются чужие уши – писцов и секретарей тоже не всегда стоит ставить в известность о своих делах.

– Удивительно! – только и произнес Амир-Алькалеш, глядя на послушно записанный магическим амулетом до последнего сказанного слова текст.

– Не то удивительно, мой юный друг, что может постичь и повторить ум человеческий – но то удивительно, что случается не по нашей прямой воле, – непонятно к чему, вздохнул Кэддир тогда. И, не поясняя, перешел к следующему уроку.

Самая большая работа была уже позади. И самое важное в ней было даже не знание языка или этикета в купе с генеалогией. Самым важным северянин полагал именно уроки внутренней выдержки.

Кэддир же полагал самым главным то, что он окончательно убедился – в самых основных жизненных вопросах мнение его неожиданного соратника совпадает с мнением самого старого политика. А значит, плохих решений от него ждать не придется.

Настало время ехать ко двору эмира.

Столица ждала нового посла.

Иллизи Нья ждал появления на своем игровом поле новой фигуры.

А Кэддир Хамэени твердо знал – в некоторых вопросах не важно, где развернется театр действий – в этой части света, или же нет. Двадцать лет назад, говорил ему амисбрашенто Раэнар ДэКэр, мир уже опасно накренился – и крен этот прошел через обе части – и Старую, и Новую. И во многом, говорил он, именно благодаря появлению всадника удалось избежать самых ужасных последствий. «Мы обязаны человеку, положившему свою жизнь на то, чтобы после окончательно уничтожить опасность. И пусть ему этого не удалось – его сын сможет больше. Но сейчас он сам нуждается в помощи». И сын того человека – носит сейчас, по милости Кэддира, личину Алькалеша Нари.

«Да будут милостивы к нам боги».

Даже всей кэддировой проницательности не хватало, чтобы понять до конца, насколько серьезна ведомая ими игра. А что не все тайные нити будут до конца ему ведомы, старый политик понимал прекрасно.

Молодой, впрочем, тоже.

Глава 14. Двор эмира, люди эмира, решения эмира

Настал назначенный день – снова в дорогу.

Столица – Тхаб-Хануар, Золотой Храм – ждала.

– Почему она так называется? – спросил, когда они тронулись в путь, Алькалеш-Амир. – Все забывал спросить!

– Потому, что прежде столицы там, в кольце горных пиков, был только храм. Храм, воздвигнутый самими Айулан, когда восхотелось им наполнить мир всякими дивными вещами. Именно в нем появились и первые люди – самые упертые говорят, что первые люди вообще во всем мире, я же считаю, что первые люди именно нашего корня. Те, что потом разделились, забывая об одном своем истоке – и одни полюбили больше всего корабли и море, а другие – степи да лошадей. Но, кто бы из нас не оказался прав – а храм там есть. И в самом деле необычайный – поневоле поверишь, что строен он именно богами. Бесполезно рассказывать – увидишь сам.

– Алькалеш же не был прежде в столице?

– Не был. В этом вы тоже похожи, – кивнул Кэддир. – Если есть еще вопросы – задавай. Путь будет довольно долог – даже из Арсага он был короче. Впрочем, сейчас нам нет нужды таиться… Алькалеш. Итак, тебя ждет двор эмира. А это значит, что и решения эмира. И люди эмира. Я расскажу тебе, а ты слушай и запоминай, с кем из тех людей нужно дружить, с кем – враждовать, а с кем просто держать ухо востро. Что же до решений…

Кэддир повел долгую речь, изредка прерываемую уточнениями его будущего преемника. И из речи этой Амир-Алькалеш сделал для себя одни – он же главный – вывод. Эмир склонен поддаваться чарам красивых слов в исполнении своего окружения. И часто решения его непоследовательны, а реальная власть отнюдь не безгранична. И что чаще всего мелкие шахи проворачивают свои дела тайком.

«Власть нашего военного вождя давно уже не является несокрушимой глыбой», – посетовал Кэддир. – «Я бы предпочел, чтобы это было не так. Но, увы, живем мы в отнюдь не простые времена».

– В нашу честь, полагаю, будет устроен прием. И тебя непременно потом начнут приглашать в гости, или на охоту, на конные прогулки и Айулан знают куда еще самые разные люди. Ухо держи востро – но отказываться не вздумай. Тебе нужно будет присматриваться к народу вокруг и решать на месте, кто и как настроен. Наших недоброжелателей я тебе, конечно, покажу сразу – но, как ты понимаешь, все не так уж и однозначно! – вещал Кэддир, когда они подъезжали уже к городу.

Город поражал. Он был огромен. Он сверкал и сиял – многочисленные куполообразные крыши, расписанные золотыми цветами, птицами, солнцами и звездами, увенчанные острыми блистающими шпилями, вычурные флюгеры из начищенной меди, ярчайшие чистые краски, молочно-белый камень богатых домов и желтый радостный песчаник тех, что попроще, и – вот диво – разрисованные или оплетенные пологом вьющихся цветов дувалы; очень много шафранно-оранжевого, солнечно-желтого, белого и бирюзового – все прочие цвета терялись за этими оттенками, тонули в их бесконечных вариациях.

– Цвета огня и воды, – пояснил Кэддир. – То, что дает жизнь всему сущему.

Алькалеш-Амир покивал, запоминая – и продолжил со сдержанным восхищением оглядывать столичные красоты.

Оно живо напомнило ему Эллераль, но тут все было иначе в том смысле, что чувствовалось – роскошь эта обустроена с разными целями. Эллераль весь был как бы наружу – поразить, удивить, заставить восхититься. Сами по себе эльфы – из тех, что Амир знал как наиболее приятных в общении – охотно могли довольствоваться скромным изяществом и простотой в своей повседневной жизни. И вся роскошная вычурность серебряных элфрэ (молодой северянин накрепко приучился уже даже в мыслях говорить так, ибо помнил презрительное отношение своих гаэльских товарищей к словцу «эльф») происходила единственно от желания устроить праздник для чужих глаз.

Тхабатцы же… у них все было ровно наоборот. Они сами искренне наслаждались роскошью убранств. Украшения, изысканные ткани, пышные сады, яркие краски, сложно и красиво выложенные на блюде кушанья – это все на самом деле доставляло им искреннее наслаждение вне зависимости, имеются ли зрители поблизости. Холостяк и аскет – по меркам тхабатцев аскет, конечно же – Кэддир и тот не мог обойтись без ежеутреннего ритуала пития кэйффи из особой, только для этого и предназначенной чаши в собственном саду, положив ноги на специальную вышитую подушечку. И непременно на подносе должны были иметься не меньше трех видов лакомств, затейливо нарезанных и поданных на сочетающемся по виду с ними блюде. Так, халву его наставник предпочитал вкушать, поданную на блюде зеленой глазури, а фрукты – на расписанном пляшущими фениксами в акларийском стиле фарфоре. Сыру отводилось полированное дорогое дерево плоского подноса – ну и все в таком духе. Перечислять смысла не имело, главное было в том, что Амир-Алькалеш твердо усвоил –